Николай Ласточкин (schwalbeman) wrote,
Николай Ласточкин
schwalbeman

Categories:

Как жирафы сами себя фотографируют


Знаток и любитель германской культуры zhelanny перевел не так давно стихотворение немецкого детского поэта Кристиана Моргенштерна о подлом фотографе Бурмане, этаком папараццо-натуралисте, снимающем животных на пленку не только без их согласия, но даже преодолевая активное сопротивление бедных тварей. В переведенном zhelanny стихотворении негодяй издевается над жирафами, при помощи технических ухищрений заставляя их фотографировать самих себя.

Сам zhelanny нашел в этой поэзии аллюзии на Третий Райх (особенно напирая на обилие значений, присущих слову “камера”), однако глубокий и с душой написанный поэтический цикл часто может быть истолкован несколькими различными способами, и, почуяв слабую жертву, ваш слуга стал подумывать о написании статьи в своем фирменном стиле. Ну, знаете, такую двухчастную, с длинным занудным вступлением, создающим у читателя ощущение, что автор сам забыл уже, о чем собрался рассказывать, или рождающим надежду на то, что тема эссе обозначена в самом первом абзаце, и не претерпит более изменений. Этой надежде, разумеется, не суждено будет оправдаться: за чрезмерно затянутым вступлением последует коротенькая скомканная главная часть, отталкивающаяся от зачина, как пьяный рыбак на плоскодонке от берега, и вращающаяся вокруг пары убогих каламбуров, точно кольцо астероидов вокруг пустого места, содержащего некогда что-то существенное и массивное. Добавьте полдюжины пропущенных запятых, десяток описок - и типичная ласточкинская заметка готова. Я очень хорошо знаю свой почерк, и выбрал его не потому, что мне нравится писать именно так, а потому, что никак по-другому я попросту не умею.

Тема фотографического садизма, неожиданная, с приятной примесью легкого безумия, показалась мне весьма многообещающей. Пришедшие в голову ассоциации не имели ничего общего с нацистской Германией: мне припомнилась одна, весьма популярная среди разных отсталых народностей, фобия.

Да-с, фобия. Дикари, даже самые воинственные, суть люди весьма пугливые, и даже более того, перманентно одержимые страхом: помимо действительно опасных вещей они испытывают панический страх перед различными фантомами своего суеверного сознания. Не уровень технического прогресса, не умение слушать музыку Пауля Хиндемита, не способность заниматься любовью с лицом своего пола, а именно низкое среднегодовое количество выделенного в кровь адреналина делает человека цивилизованным. Вот средний немец, к примеру, ничего не боится: он сыт и туповат; ни Бог, ни ад, ни ночные грабители на улицах благополучного Мюника, ни мировые катаклизмы не вызывают в нем никаких чувств сильнее легкой обеспокоенности. Какой бы некультурной свиньей он ни был, это по-настоящему цивилизованный человек. Русские куда как менее цивилизованы: помимо естественных страхов, обусловленных запредельным уровнем коррупции и вредительским характером властей, им приходится испытывать иррациональный страх перед изменением курсов чужестранных валют, упразднением никогда не существовавшего в их стране гражданского общества, гибели никчемных в условиях недавней повальной голодухи демократических свобод, и пр. Впрочем, мы все же довольно цивилизованный народ: учитывая некоторые эпизоды нашей недавней истории, мы должны были бы сейчас испытывать такой ужас, что впору Ктулху лопнуть от зависти. Однако же не раскисаем: цивилизация. Гораздо менее цивилизованы дикари тропических лесов и тихоокеанских островов. Мало того, что на тех островах и от природы-то есть чего бояться, так туземцы еще и населяют лес и море сонмом мелких и крупных божеств, среди которых практически нет добрых, есть некоторая часть безразлично-нейтральных, ну а прочие вышли из своих чертогов на охоту и лучше не попадаться им на глаза. Помимо божеств, случаются еще эпизодические персонажи (подобные короткоживущим виртуальным частицам в физике): говорящие тапиры, духи чужих предков, просто чудовища. Все это способно вызвать, и вызывает у нецивилизованного человека дополнительный страх – на случай если ему по какой-то причине не хватит адреналина, вырабатываемого в тяжелых природных условиях естественным образом. Есть, наконец, порода людей, обогнавшая по количеству фантомных фобий и низкому уровню цивилизованности даже дикарей каменного века – я имею в виду менеджеров среднего звена в крупных американских корпорациях; впрочем, развивая эту тему, я рискую отнять хлеб у психоаналитиков.

Неплохое начало для заметки, как вы считаете? Вот и янки пнул слегка; день не зря прошел.

Одним из самых распространенных страхов, испытываемых дикарем при встрече с цивилизацией является, как это ни странно, не боязнь Бремени Белого Человека (громоздкого предмета, на тяжесть которого любит пожаловаться европеец, прежде чем уронить его на вновь обретенную колонию, с целью раздавить очередной дикий народец в лепешку), а панический ужас перед процессом и результатом фотографирования. Глупые обитатели тропиков, все как один, уверены, что, перенося их изображения из душной, наполненной сладкими ароматами сельвы на листок глянцевой бумаги, фотограф крадет их душу – не больше и не меньше. Каждый, кто читал какую-нибудь этнографическую прозу или мемуары всяких там отважных бурманов, наверняка отметил в этом общую тенденцию. Вот пара ссылок, чтобы не быть голословным:

Прежде всего надо было преодолеть страх индейцев перед фотокамерой. Он знал, что туземцы называют его «ловцом теней», и потому снимал очень осторожно.


...те, кто не боится снимать портреты в лоб, часто выбирают неправильное фокусное расстояние: снимают широким углом, и лица начинают напоминать отражение в самоваре. И это не единственная опасность: сфотографировав полицейского в Риме, вы рискуете провести несколько часов в участке, а сняв туземца в сердце Африки, придется платить выкуп за кражу души.


Если бы я решил написать на эту тему двухчастное эссе в своем фирменном стиле, то непременно отметил бы, что дикие туземцы разбираются в таком тонком предмете, как душа, безусловно, гораздо лучше европейцев. Хотя бы потому, что для того, чтобы разбираться в предмете, следует, как минимум, в него верить. Так что ничего удивительного нет в том, что аборигены оказываются ближе к истине, чем переваливающие на них свое нелегкое бремя белые: нехитрый статистический анализ показывает сильную корреляцию между появлением на уединенных островах людей в пробковых шлемах с фотокамерами и полной потерей островитянами своей коллективной души, понимаемой по-европейски, как идентичность. Эта очевидная статистическая связь не мешает бледнолицым фотографам посмеиваться над необразованными дикарями, увозя в дагерротипах, на катушках пленки и на флэш-картах похищенные души бедных мумбо-юмбо, и оставляя последних дивиться злому могуществу белых магов, отрицающих магию, и при этом ежедневно ее творящих.

Нет сомнений в том, что Кристиан Моргенштерн, под видом страдающих фотофобией зверюшек, описывал дикарей, томящихся под нестерпимым колониальным гнетом; во всяком случае именно этой линии я бы придерживался, если бы стал писать заметку (но я ведь не стану, нет!). Кому, как не немцу, в Европе поднимать эту тему. Германия, как известно, опоздала к колониальному пиршеству, ухватив со стола лишь несколько крошек. Немцы почти не замешаны в колониальных зверствах, так что весьма разумной с их стороны идеологической стратегией является умеренно-истерический антиколониализм. А раз так, то отчего бы не написать горькую басню о жирафах, согнувшихся под бременем белого человека?

В последнее время в тесном уютном кругу моих читателей и корреспондентов сделался вдруг популярен Гегель. Что ж, я и Гегеля бы приплел. Ключевое для его философии слово «снятие» (die Aufhebung) в обоих языках, в немецком и в русском, имеет одновременно два противоположных значения: во-первых, отмена, упразднение и, во-вторых, сбережение, сохранение. В высшей степени эта смысловая амбивалентность относится к процессу снятия чего-либо на пленку. Снятый предмет перестает быть вещью-в-себе-и-для-себя, становясь вещью-для-дяди-в-пробковом-шлеме. Фотографирование снимает душу: упраздняет идентичность дикаря, сберегая ее в пыльном фотоальбоме. Гегель, величайший из магов, понимал это задолго до появления первых «кодеков». Так, или почти так я написал бы, если бы взялся за привычную графоманию... однако... проклятие... кажется, это уже произошло... так спонтанно и непроизвольно... я ничего не сумел с собою поделать. Вот оно и закончилось, чрезмерно затянутое вступление; на подходе короткая, скомканная (и теперь уже совершенно неизбежная) главная часть, которую я скромно сравнил с такой пустяковинкой, как раскинувшееся в необъятных просторах Вселенной астероидное кольцо.

* * *



Зато она будет с изюминкой, эта вторая часть. Я, мои дамы и господа, когда-то в юности, подобно многим, писал стихи, и написал их некоторое количество, причем все сплошь плохие. С тех пор я много лет не прикасался к лире (сделав исключение в 1998 г. для одной поэмы, которую, если Бог даст, когда-нибудь закончу). Намедни, будучи под впечатлением от поэтических дарований старого друга, я решил тряхнуть стариной, и написал свой перевод стихотворения о Жирафах, Которые Сами Себя Фотографируют. Я очень доволен результатом: стихи получились ничуть не хуже и ничуть не лучше, чем когда-то, а точно такие же плохие. Не погибла молодость, молодость жива. Перевод вышел весьма вольный (рядом не лежал с оригиналом) и слегка декадентский. Читать вслух громким трагическим шепотом.

Как жирафы сами себя фотографируют

Тихой тенью скользя под безжизненно-желтой луною,
Меж трухлявых стволов, по ковру из тропических трав,
К ручейку, что во мху изогнулся гремучей змеёю,
В темноте пробирается мучимый жаждой жираф.

А поодаль, где пальмы под ветром колышутся бурно,
Наблюдают ночные светила с небес высоко,
Как берется за дело фотограф-садист Клаус Бурман,
Поплевав суеверно и перелистав гороскоп.

Не случайно сегодня Венера с Юпитером в Раке,
И блестит из созвездия Рыб плотоядный Уран,
Не напрасно, взведенный недоброй рукою во мраке,
Дожидается жертвы своей хитроумный капкан.

Инструменты сверкают, каналья работает ловко;
Мастерит на тропе западню, план свой мерзкий верша.
К фотокамере мертвым узлом прикрепилась веревка,
А другой ее кончик исчез за стеной камыша.

Злая воля сплела воедино пружинки и гири,
Негодяй поправляет веревку и тихо бубунит,
Усмехаясь в усы: «Du muss selber sich photographieren,
Ob du willst oder nicht. Ja, das stimmt: ob du willst oder nicht!»

Ужас рвется из горла, от страха колени немеют,
Магний мечет в жирафье лицо свой чудовищный свет,
И на пленке застыл, с неестественно выгнутой шеей,
Полумертвый от страха, с поджатым хвостом, силуэт.

(Здесь, пожалуйста, гитарное соло)

Поздравляем, герр Бурман. Однако не ждите прощенья:
Месть падет на злодея, как с неба молонья и гром.
Не забудем обид. Не простим. И не далее, чем в воскресенье,
Ваш огромный портрет изготовим совместным трудом!





Tags: Поэзия, Эссе
Subscribe

  • О расколдовывании

    Потусторонний мир заявляет о себе в моей жизни, в частности, тем, что стоит мне где-либо помянуть Лейбница, как я тут же становлюсь жертвой…

  • Крокодилий удел

    О крокодилах в этом журнале написано много. Разбирался Крокодил Чуковского и даже крокодил Достоевского. С негодованием отвергался Крокодил…

  • Смешение онтологических слоев 2. Автор и персонаж

    Кастро подарили черепашку, а тот и расстроился: беда с этими черепахами! Только успеешь к ним привязаться, как они от умирают старости. Это был…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments

  • О расколдовывании

    Потусторонний мир заявляет о себе в моей жизни, в частности, тем, что стоит мне где-либо помянуть Лейбница, как я тут же становлюсь жертвой…

  • Крокодилий удел

    О крокодилах в этом журнале написано много. Разбирался Крокодил Чуковского и даже крокодил Достоевского. С негодованием отвергался Крокодил…

  • Смешение онтологических слоев 2. Автор и персонаж

    Кастро подарили черепашку, а тот и расстроился: беда с этими черепахами! Только успеешь к ним привязаться, как они от умирают старости. Это был…